meggirita (meggirita) wrote,
meggirita
meggirita

Наталия Гинсбург " Мой муж"

– Давно хотел поговорить с тобой об этом, но мне было трудно начать этот разговор, поэтому и молчал до сих пор. Каждый день я говорил себе "сегодня", и каждый день откладывал, мне казалось, что я не найду нужные слова, я боялся тебя..
-– Здесь, в селении живёт женщина, которую я любил. Сказать о ней „женщина“ можно только в шутку. Речь идёт не о женщине – о девочке, о маленьком грязном животном, дочке здешнего крестьянина. Два года тому назад я вылечил её от тяжёлого плеврита. Ей было тогда пятнадцать.

Родители её – бедные люди, даже больше, чем бедные – нищие, с дюжиной детей. Покупка лекарства – вещь для них неизвестная. Я снабжал девочку лекарством, и когда она выздоровела, я стал искать её в лесу, куда она ходила за дровами – искать, чтобы дать ей денег, на которые она купила бы себе еду.

У себя дома она не знала другой еды, кроме хлеба и картошки с солью – впрочем, в этом нет ничего удивительного: тем же самым питались и её братья, и отец, и мать, да и большинство их соседей. Если бы я дал её матери денег, она бы постаралась поскорее спрятать их под матрасом и не купила бы на них ничего.

Видя, что девочка стесняется идти и что-то для себя покупать – из страха ли, что мать об этом узнает, а может быть, желая спрятать деньги, которые я ей дам, под матрас, как это всегда делала её мать – я сказал ей, что если она не будет хорошо питаться, она опять заболеет и умрёт. И я каждый день носил ей еду.

Вначале она стыдилась есть при мне, но потом привыкла и ела, а насытившись, ложилась на землю и нежилась под лучами солнца. Так мы проводили целые часы вместе, я и она. Мне необычайно нравилось смотреть, как она ест, это время было для меня самой лучшей частью дня, и когда я был один, я думал о том, что она ела сегодня и что я принесу ей поесть завтра. Так началась и наша физическая близость. Каждый раз, когда это было возможно, я поднимался в лес, ждал её, она приходила, но я никогда не знал, приходила ли она, чтобы поесть или чтобы заняться со мной любовью, или из страха, что я рассержусь, если она не придёт. Но я - как я её ждал!

Когда в твоём чувстве к другому соединяются сострадание, жалость к нему и угрызения совести, ты становишься рабом, ты уже не можешь найти покой. Я просыпался ночью и думал, что будет, если она забеременеет и я должен буду жениться. Мысль о том, чтобы делить с ней мою жизнь, приводила меня в ужас – но в то же время я страдал, представляя её замужем за другим, в доме другого; любовь к ней отнимала у меня все силы.

Увидев тебя, я подумал, что соединив мою жизнь с тобой, я может быть освобожусь от неё, забуду эту девочку. Я не хотел быть с ней, не хотел быть с Мариуччей, я хотел такую женщину, как ты, женщину, похожую на меня, взрослую, сознательную, отдающую себе отчёт в своих поступках. В тебе было нечто, что говорило мне: эта женщина может простить тебя, она согласится помочь тебе. Мне казалось, что даже если я и поступаю плохо по отношению к тебе, это не так значительно: мы постепенно станем друзьями, и всё это, всё, что меня мучило, уйдёт, исчезнет...
– Покажи мне её. Хочу с ней познакомиться.

На другой день мы вышли на прогулку, и он показал мне её, когда она проходила мимо. Это был моё первое "Хочу!" в нашем браке, и я испытала удовольствие оттого, что моё желание исполнено. Он спросил: "Ты не затаишь на меня обиду?" Я покачала головой. Я не ощущала в себе ни обиды, ни злости; я не знала, как назвать то чувство, какое я в этот момент испытывала – печаль и удовлетворение одновременно.

Было уже поздно, и когда мы вернулись домой к обеду, всё было уже холодным – но есть нам не хотелось. Мы спустились в сад и пошли к темневшему вдалеке лугу. Он держал меня за руку и говорил: "Знаю, что ты сумеешь понять". Ночью он просыпался несколько раз, и каждый раз, прижимая меня к себе, говорил: "Как же ты сразу всё поняла!"

В другой раз я увидела Мариуччу, когда она возвращалась от родника, неся наполненный водой большой медный кувшин.

На ней было бледно-голубое платье и чёрные чулки, на ногах – огромного размера мужские ботинки, так что она шла шаркающей походкой. Когда она увидела меня, её смуглое лицо покраснело, она обернулась и посмотрела на меня; несколько капель воды из кувшина упало на крыльцо её дома. Встреча эта так сильно меня впечатлила, что я попросила мужа остановиться и присесть вместе со мной на скамейку перед церковью. Но в этот момент кто-то позвал его к больному, и я осталась одна.

При мысли, что в один прекрасный день я, может быть, увижу Мариуччу в состоянии, когда она уже не сможет беззаботно ходить по этой дороге, меня охватило отчаяние.

Я думала, что в деревне, куда я ехала жить с моим мужем, я буду любима, буду в дружбе со всеми её обитателями, буду принята в любом её уголке как своя – и вот теперь то, что я узнала, отталкивало меня о них, отвергало меня навсегда.

Стоило мне выйти из дома, как я встречалась с ней, видела её полощущей в источнике бельё или волокущей огромный кувшин с водой или держащей на руках одного из её неумытых, грязно выглядящих младших братьев.

Каждый раз, возвращаясь домой, я говорила мужу: "Сегодня я видела Мариуччу" – но он отводил взгляд, ничего не отвечая, пока однажды не сказал мне раздражённым тоном: "Ну и что, что ты её видела? Это прошлое дело, не надо о нём больше говорить". Кончилось тем, что я выходила из дома не дальше нашего сада.

Я была в положении, пополнела, отяжелела. Сидела в саду за шитьём. Всё вокруг дышало покоем: тихо шелестела листва на отбрасывающих тень деревьях, слуга мотыжил в огороде, Феличетта сновала между садом и кухней, где чистила и отполировывала медную посуду

После того вечера, когда мой муж заговорил со мной о Мариучче, он перестал искать моего общества, был постоянно погружён в молчание, и когда я с ним заговаривала, он поднимал на меня оскорблённый взгляд, как бы говоря: "Ты отвлекла меня своими легкомысленными разговорами от моих размышлений". И тогда я спрашивала себя, как же так получилось, что наши отношения настолько изменились? Что подумает о нас наш ребёнок, когда родится? Но потом я смеялась над этой своей мыслью: как это новорожденный ребёнок может о чём-то думать?

Ребёнок родился в августе. Приехали моя сестра и тётя, в честь крещения был устроен праздник, дом ходил ходуном, всё время кто-то приходил, кто-то уходил. Ребёнок спал в колыбельке у моей кровати. Розовое личико, руки сжатые в кулачки, прядка тёмных волос выпросталась из под чепчика. Муж каждую свободную минуту подходил, чтобы посмотреть на него; был он всё это время весел, смеялся, говорил о ребёнке со всеми.

В один из дней мы остались с мужем одни. Был полдень. Я лежала на на кровати, вялая, уставшая от жары. Он смотрел на ребёнка, смеясь, касался его волос, ленты чепчика. Я вдруг сказала: "Не знала, что ты любишь детей". Он вздрогнул и обернулся ко мне: "Я не люблю детей, я люблю этого ребёнка, потому что он наш".

– Наш? Для тебя важно, что он наш, то есть мой и твой? Я что-то для тебя значу?

– Да, – ответил он как бы в раздумье, и сел ко мне на кровать. – Каждый раз, возвращаясь домой, я думаю, что встречу тебя, и думать об этом доставляет мне радость, мне становится тепло на душе.

– Ну а потом? – я спросила это тихим голосом, пристально на него посмотрев.

– Потом, рядом с тобой, я хотел бы рассказать тебе о том, что делал в течение дня, о чём думал – и это не получается, не знаю почему. А может быть, знаю. Потому, что что-то из того, что произошло за день, что-то из того, о чём я думал, я хотел бы скрыть от тебя, поэтому и не могу рассказать тебе ни о чём.

– В чём дело?

– В том, что я опять встретился с Мариуччей в лесу.

– Я знала, что так будет, я чувствовала это уже давно.

Он наклонился ко мне, стал целовать мне руки.

– Помоги мне, прошу тебя, что я буду делать, если ты мне не поможешь?

Я оттолкнула его, крикнула ему в лицо: "Что мне сделать, чтобы помочь тебе?" – и разрыдалась. Муж взял Джорджио на руки, поцеловал его, передал мне и сказал: "Вот посмотришь, сейчас всё будет намного легче".

У меня не было молока, и мы взяли кормилицу из соседней деревни. Наша жизнь вошла в обычную колею...

Наши отношения, наверное, действительно изменились с рождением ребёнка. И всё же время от времени я – не могу сказать, почему – ощущала какое-то напряжение в наших разговорах, что-то принуждённое в его добром расположении, в его нежности. Ребёнок рос, понемногу прибавлял в весе, мне доставляло удовольствие видеть, как он, лёжа в кроватке, дрыгает ножками, но порой я спрашивала себя, действительно ли я его люблю. Иногда мне не хотелось подниматься по лестнице и идти в его комнату. Мне казалось, что он принадлежит другим – кормилице, Феличетте, но не мне.

Случайно я узнала, что отец Мариуччи умер. Мой муж мне ничего об этом не сказал.

Я одела пальто и вышла из дому. Шёл снег. Покойника похоронили уже утром. В тёмной кухне, окружённые соседями, сидели Мариучча и её мать, зажав в ладонях голову и время от времени испуская громкие крики, как это принято в деревне, когда умирает кто-то из домашних; братья, одетые в их лучшую одежду, грели у огня посиневшие от холода руки. Когда я вошла, Мариучча бросила на меня удивлённый взгляд, в котором на на мгновение вспыхнула какая-то весёлость. Но длилось это один миг, и не задержавшись на мне взглядом, она вернулась к своим причитаниям.

С этой поры она ходила по деревне в тёмном платке. Всякий раз, встречая её, я неприятно смущалась. Видя перед собой её чёрные глаза, её крупные белые зубы, выпирающие из несомкнутых губ, я чувстовала, как ко мне возвращается моё прежнее печальное настроение. Но когда я её не встречала, я редко о ней думала.

Через год я родила второго, снова мальчика. Мы назвали его Луиджи...
Иногда я думала, что я слишком печальна для того, чтобы иметь детей. – Почему ты печальна? – спрашивала я себя. – В чём дело? Нет у тебя причины быть такой грустной.

Как-то в один из солнечных осенних дней – мы с мужем сидели на кожаном диване в его кабинете – я сказала: "Мы уже три года как женаты". – "Да, правда. И видишь – всё сложилось так, как я думал, видишь, как мы научились жить вместе". – Я погладила его по руке. Он поцеловал меня, поднялся и вышел.

Прошло несколько часов. Мне захотелось немного пройтись, захотелось смотреть на текущую воду. Я вышла из дома, пошла по улице и потом по тропинке к реке. Прислонившись к деревянному парапету моста, я смотрела на медленно, спокойно перекатывающиеся через камни и траву тёмные волны. Ровный гул текущей воды туманил сознание, я почти засыпала. Потом мне стало холодно, и я уже собралась уходить, когда вдруг увидела моего мужа, подымающегося по покрытому травой склону к лесу. Я заметила, что и он меня увидел. Он остановился, на миг постоял, неуверенный, что ему делать дальше, потом подолжил свой путь по склону, хватаясь за ветки кустов; наконец, он скрылся за деревьями. Я вернулась домой, прошла в его кабинет, села на диван, сидя на котором он только недавно говорил мне, что мы научились жить вместе. Теперь я понимала, что он имел в виду.

Что ж, он научился врать мне, но – говорила я себе – я уже больше не страдаю от его лжи. Моё присутствие в его доме вновь стало для него тяжёлым – но и я отношусь к нему хуже, чем прежде. Во мне всё как бы высохло, угасло. Я не страдаю, не чувствую душевной боли. Не только он обманывает меня, но и я обманываю его: уже не любя его, не чувствуя по отношению к нему ничего, веду себя рядом с ним так, как будто его люблю,.

Внезапно раздались его шаги – он поднимался по лестнице. Войдя в гостиную, снял, не глядя на меня, куртку и надел свою старую тужурку из бумазеи, которую носил дома. Я сказала: "Хочу, чтобы мы уехали из этой деревни".

– Хорошо, если ты хочешь, могу поискать возможность работы в другом участке.

– Это ты должен этого хотеть, – крикнула я. И вдруг я поняла, что неправда то, что я не страдала: я страдала невыносимо, меня била дрожь.

– Ты сказал мне тогда, что я должна помочь тебе, что ты из-за этого на мне женился. Почему ты женился на мне? Почему?

– Ох, правда, почему? Какой ошибкой это было! – он сел и закрыл лицо руками.

– Не хочу, чтобы ты ходил к ней. Не хочу, чтобы ты с ней виделся.

Я наклонила к нему голову, но он оттолкнул меня.

– Что ты для меня? Ты мне безразлична. В тебе нет ничего нового для меня, ничего, что могло бы меня заинтересовать. Напоминаешь мне мою мать и её мать, и всех женщин, живших в этом доме. Тебя не били в детстве, ты не страдала от голода. Ты не была вынуждена работать в поле с утра до вечера, под солнцем, обжигавшем спину. Да, твоё присутствие принесло мне покой, но не больше. Не знаю, что мне сделать: любить тебя не могу.

Он достал трубку, медленно, аккуратно, с неожиданным спокойствием в движениях набил её табаком и разжёг. Потом сказал: "В общем, все эти разговоры бесполезны, просто болтовня, не имеющая значения. Мариучча беременна".

Через несколько дней я уехала с детьми и кормилицей к морю. Поездку эту мы планировали задолго: дети были нездоровы, и им, и мне был нужен морской воздух. Муж собирался нас сопровождать и оставаться с нами на месяц. Но он не мог ни на что решиться, и в конце концов стало ясно, что он не поедет. Отправились мы зимой. Каждую неделю я писала мужу; он пунктуально отвечал. Письма наши были короткими – несколько фраз – и очень холодными.

Вернулись мы в начале весны. Муж встретил нас на вокзале. Когда мы ехали в его машине по деревне, я увидела Мариуччу; была она уже с большим животом. Несмотря на это, двигалась она легко. Беременность не изменила её, на вид она казалась, как и прежде, ребёнком. Изменилось только её лицо, на нём появилось новое выражение какой-то покорности и стыда. Увидя меня, она покраснела, но не так, как краснела раньше, с выражением дерзкой весёлости. И я подумала, что в скором времени я увижу её с грязным, неумытым ребёнком на руках, одетым в длинное, до пят платье, какое носят маленькие крестьянские дети, и этот ребёнок будет сыном моего мужа, братом Луиджи и Джорджио. Я подумала, что не смогу вынести вида этого ребёнка в длинном платье, не смогу больше продолжать жить с моим мужем, не смогу оставаться в этой деревне. Наверное, я уеду.

Мой муж ходил как убитый. По целым дням от него нельзя было услышать ни слова. Не радовали его и дети. Он заметно постарел, стал небрежен в одежде, перестал бриться. Приходил домой поздно вечером и порой, не поужинав, сразу укладывался спать или всю ночь бодрствовал в своём кабинете...

Вдруг раздался звонок. Слуга, босой, поспешил к двери. Я тоже поднялась. У дверей стоял мальчик лет четырнадцати, в котором я узнала брата Мариуччи. Он сказал: меня послали за доктором, моей сестре плохо. – Но доктора нет дома.

Он пожал плечами, повернулся и ушёл. Через некоторое время он появился снова. – Доктор ещё не вернулся? – Нет. Я пошлю ему записку, предупрежу.

Слуга уже хотел идти спать, но я сказала ему, чтобы он оделся, сел на велосипед и поехал за доктором. Я поднялась к себе и начала уже было раздеваться, но мне было неспокойно на душе, меня охватило возбуждение, я чувствовала, что должна что-то сделать, что-то предпринять. Я накинула на голову шаль и вышла из дома.

Я шла по деревне в полной темноте, на улицах не было ни души.

В кухне, сидя за столом, дремали братья Мариуччи. Перед дверью в комнату столпились, переговариваясь друг с другом, соседки. В комнате, в узком проходе между кроватью и дверью, металась, опираясь руками на стены и крича, Мариучча. Когда я зашла, она на мгновение пристально на меня посмотрела, не узнала, и продолжила, крича, метаться между кроватью и дверью. Но мать бросила на меня нехороший, злобный взгляд.

Я села на кровать. – Доктор опаздывает, госпожа? – спросила акушерка. – Девочка мучается уже несколько часов, потеряла много крови. Эти роды протекают нехорошо.

– Я послала за доктором. Он должен скоро быть, – ответила я.

Вдруг Мариучча упала без сознания. Мы положили её на кровать. Нужно было что-то взять в аптеке, я вызвалась пойти туда и принести. Когда я вернулась, Мариучча уже пришла в себя и начала вновь кричать от боли. Щёки её пылали, она вздрагивала всем телом, била руками по одеялу, которым была покрыта, время от времени впивалась руками в спинку кровати и кричала. Акушерка принесла бутыки с водой. – Плохое дело, – сказала она мне тихо. – Но что-то же надо делать. Если мой муж опаздывает, надо позвать другого врача. – Врачи говорят красивые слова, а больше ничего, – произнесла мать и бросила на меня взгляд, полный горечи.

– Все кричат, когда рожают, – сказала одна из стоящих у двери женщин.

Когда Мариучча приподнялась на постели, я увидела, что простыня пропиталась кровью, кровь была и на полу. Акушерка не отходила от кровати и всё повторяла: "Крепись, крепись".

Дыхание у Мариуччи сделалось прерывистым и хриплым, как при рыдании. У глаз появились тёмные круги, лицо, всё в поту, потемнело. Теперь акушерка говорила уже не "крепись", а "плохо идёт, плохо"... Наконец она приняла ребёнка, взяла его в руки, подняла, посмотрела на него, сказала: Мёртвый, – и бросила его на постель, в угол.

Я увидела лицо крохотного китайца. Женщины завернули мёртвого ребёнка в шерстяное тряпьё и вынесли из комнаты.

Мариучча уже не кричала, лежала смертельно бледная, как будто кровь больше не имела сил течь в её теле. Я вдруг заметила пятно крови на моей блузке. – Промоете водой – отойдёт, – сказала акушерка. – Ничего, ничего, – ответила я. – Вы мне этой ночью очень помогли, очень Вы мужественная, госпожа. Настоящая жена доктора.

Одна из соседок непременно хотела заставить меня выпить кофе. Я прошла на кухню, выпила налитый в стакан тёплый, почти прозрачный кофе. Когда я вернулась, Мариучча была мертва. Мне сказали, что она умерла, не приходя в сознание.

Женщины заплели ей волосы в косу, поправили под ней матрас.

Наконец появился мой муж: бледный, запыхавшийся, в пальто нараспашку, в руке – кожаный кейс. Я сидела у кровати Мариуччи, но он даже не взглянул на меня, прошёл в середину комнаты, остановился. Мать Мариуччи подошла к нему, вырвала у него из рук кейс, швырнула его на пол и сказала: "Не пришёл даже, чтобы на неё умирающую посмотреть!"

Я подняла кейс, взяла моего мужа за руку и сказала: "Идём отсюда". Мы прошли через кухню, мимо что-то шепчущих женщин, и вышли на улицу. Перед домом я остановилась; у меня вдруг мелькнула мысль, что я должна показать ему крохотного китайца. Но потом я подумала, что его уже унесли – кто знает, куда.

На пути к дому я старалась прижаться к нему, но он не отвечал на эти попытки; его рука бессильно, безжизненно висела, едва касаясь меня. Я поняла, что он не хочет говорить со мной, не хочет даже видеть меня, что я сейчас должна быть с ним очень осторожной. Мы прошли вместе до дверей нашей комнаты; там он оставил меня и поднялся к себе в кабинет – как он это делал всё последнее время.

Было раннее утро, на деревьях уже начали петь птицы. Я легла. Внезапно я почувствовала огромный прилив радости, счастья. Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой оттого, что кто-то умер. Я не чувствовала угрызений совести. Давно я не была счастлива, и это чувство было сейчас для меня новым; оно поразило меня – и преобразило. Меня распирало от гордости за то, как я себя держала, как вела себя в эту ночь. Я понимала, что мой муж не может думать об этом сейчас, но позже, когда он немного придёт в себя, вновь будет собой владеть, он обдумает всё и поймёт, что я, в моём радостном возбуждении, ощущении счастья, была права.

Внезапно в тишину дома ворвался звук как от удара. С криком вскочила я с постели, крича, сбежала по лестнице, бросилась в кабинет – и увидела моего мужа, неподвижно лежащего на спине, с раскинутыми по сторонам руками. На щеках и губах так хорошо знакомого мне лица – кровь.

Дом наполнился людьми. Я должна была говорить, отвечать каждому на вопросы. Детей увели.

Двумя днями позже я проводила моего мужа на кладбище. Вернувшись, я в каком-то напряжённом сосредоточении обошла все комнаты, думая о том, что вот дом этот мне нравится, но у меня нет права в нём жить, потому что он не принадлежит мне и потому, что я делила его с человеком, который умер, не обменявшись со мной ни словом. Но куда мне идти – я не знала. Не было ни одного уголка на свете, куда бы мне хотелось бы уйти.
Subscribe

  • Про IT

    Пишут некоторые блогиры, что в России государство дало льготы IT-компаниям. На этой почве многие организации стали выделять IT-шников в отдельный…

  • Клиенты говорят

    Мама покупала подарок сыну. Мама журналист в одном известном издании- говорит,в газете все деньги от рекламы. После ковидной истории реклама не…

  • Клиенты говорят

    У клиентки подруга-врач живёт в Америке. Говорит, поцарапала чужую машину так, что следов практически не видно. Пострадавшая тётенька- американка…

promo meggirita january 24, 2014 22:30 57
Buy for 10 tokens
Машина остановилась перед многоэтажным кирпичным домом старой постройки. Женщина попросила водителя подождать и выскользнула из дверей иномарки, подхватив рукой полу удлинённого пальто. Ветер рвал кроны придорожных тополей, ветви как тонкие руки среди дрожащей листвы, изгибаясь, тянулись за ним в…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments